Vita est somnium

В холодном сумраке я начинаю видеть острее.

Листья клёна укрывают землю тяжелой простынёй. На них разноцветными узорами отразилась поздняя осень. Давно не хоженые тропы пульсируют под листьями, как вены на крепких мужских руках. Земля остывает. Оголённые ветви тянутся к тёмному небу, бессильно застывая в вечерней прохладе. Они служат воронью, собирающемуся ближе к вечеру в стаи. Птицы хранят тишину в предвкушении ночи. Старый ворон осматривает кленовый лес неподалёку от ручья. Его угольные глаза застыли, наблюдая за мирно текущей водой. Где-то под блестящими твердыми перьями, там, где медленно бьётся старое сердце, он чувствует, как медленно утекает его жизнь. Вслед за блестящим ручьём…

Если живое существо последует за ручьём, вскоре ему привидятся заросшие мхом стены разрушенного храма. Их безмолвие хранит в себе шипение свеч, тихие отзвуки молитв, они помнят тепло спин и энергию мыслей некогда служивших здесь. Цельная конструкция храма была местом силы. Но его своды рухнули, как только он был очернён. Рассыпавшиеся неподалёку глыбы уже давно обжиты лесом, а сила храма растеклась как вода из разбитой вазы. Неприкаянный, я могу лишь рассматривать его со своей стороны ручья. Проходить около руин в тысячный раз, пытаясь заглянуть во тьму дверных проходов. Как хотелось бы увидеть их во свете солнца. Но днём я слеп. Немая пустота разрывает меня изнутри. И никак не сделать шаг вперед, я навеки оторван от своего места.

Я помню, как здесь дышала жизнь. Белки шуршали по деревьям, перебегая над крышей. Не раз из окна я наблюдал косулю, наклонившуюся к траве. Её спина была освещена лучами проникающего через кленовую зелень полуденного солнца. Мы с братьями хранили обет молчания, новые же служители тихо молились, едва тревожа гудящую тишину. На воздухе кто-то колол дрова, кто-то ухаживал за территорией. Сейчас поленница прибита каменными глыбами… А ночью я просыпался от волчьего воя, такого близкого, что, казалось, стая рыщет прямо под окнами. До сих пор помню, как тяжело ударялся о мою грудь нательный крест, когда я поднимался с кровати, украдкой пытаясь всмотреться во тьму ночи. Вой волков завораживал настолько, что невозможно было преодолеть искушение увидеть их. Возможно, даже встретиться взглядом… Но я ни разу не вышел им навстречу. Сейчас я понимаю, что глубоко в душе меня терзало не желание увидеть их, но желание, чтоб они увидели меня. Желание ощутить на себе хищный взгляд, прочувствовать их сомнение и интерес. Я понимаю это сейчас, когда мой разум сжимают тиски, когда, сошедший с ума, я мечусь перед ними и не вижу реакции. Меня для них не существует. В их глазах лишь красные листья, и пространство оскверняет мелькающая безобразная назойливая тень…

Сгорая, падают звезды в ночном небе. Я подставляю ладони, но ловлю лишь ветер. Он поднимает меня над кронами деревьев, я открываю лицо призрачной луне и встречаю безмолвное отречение. Словно прижатый тоннами грехов, я падаю на землю, не пошевелив ни одного листа, и не могу подняться. Распятый на сырой земле, обездвиженный, я пожинаю зерна скорби. Мысли стучат в висках как траурные колокола. В памяти снова и снова проносится жизнь, полная грехов и раскаянья, полная радости и любви. Я сгораю изнутри, в исступлении дрожа. Миг прямого взгляда на луну способен подарить ощущение жизни. Она хранит всю мою память и дает прикоснуться к ней один раз в полнолуние. Соль земли жжёт мои раны, пепел ночного неба – на моих губах. И я пожираю свой разум, как голодный волк, упивающийся сырым мясом. Это мясо – моя память. Безумие – всё, что осталось от осквернённой души. Словно Сатурн, пожирающий своих детей, я выгрызаю куски души. Верни мне память! Но пустое, покрытое язвами тело, давно не хранит в себе соков жизни.
Лунный свет уходит в сторону, и я снова могу дышать. Смешанное чувство болезненного исступления и утекающих приятных воспоминаний. Где-то на задворках сознания на миг ещё остаётся сладкое ощущение некогда живого, переживающего существа, с бьющимся сердцем… Но миг проходит. Ночной лес. Глядящий на меня, насмехающийся ворон. Лучом луны освещена дорога вдаль. Манящий меня лунный свет, как проводник, тянет за собой. До следующего полнолуния мне не ощутить карающего взгляда Луны и не прикоснуться к её парализующему свету. Легкий взмах иссиня-чёрного крыла переносит меня на другую сторону храма. Окруживший его ручей здесь журчит шумнее. Кое-где уходит сквозь камни вода, оставляя на них влажный след. Я могу прикоснуться к ним и ощутить остывающую влагу священного потока, но не могу прикоснуться к водной глади. Исчезая, вижу своё нечёткое отражение. Прорывая тишину, его стирает вороний крик.


Сумерки пробуждают меня.

Над покинутой землёй тихо падает снег… Снежинки не тают на моих глазах. Белизна…
На гладкой снежной вуали не остаётся моих следов, и я прорезаю холодный ветер, мчась меж замерзших кленов. Вечный покой, как далеко твоё тепло. Прикасаюсь к своей груди, где был огонь… Теперь лишь пепел, чернящий мои ладони. Неприкаянный, брожу давно забытыми тропами в тщетной надежде. Где-то вдалеке едва слышны переливы замерзающего ручья. Растворяясь в нём без следа, исчезая, как дым, я утекаю в земную твердь. И снова возвращаюсь, без мыслей, беспокойно глядя в небо. Чёрные тучи мчатся с огромной скоростью, трансформируясь в различные формы.

Немую пустоту прорезает скрип. Я мгновенно переношусь на звук и застываю в страхе.
Тьму ночи пронизывает свет лампы. Она тихо поскрипывает в поднятой над головой руке. Кто-то движется твёрдой, но медленной походкой. Порывы ветра бьют по лицу, заставляя укрываться другой рукой. Он приближается прямо ко мне. Чем ближе, тем лучше я вижу его потрёпанный плащ, погружающиеся в снег сапоги. Сквозь толстую перчатку просматриваются чёрные космы, падающие на бледное лицо. Человек всё ближе, а я не могу двинуться. Сковавший меня страх позволяет лишь смотреть вперёд, надеясь быть замеченным. В его глазах отражается свет лампы. Странный блеск приближающихся, застывших в одной точке глаз. Он всматривается во тьму, сквозь меня. Ещё миг – и свет лампы проходит через меня, не задержавшись. Вслед за ней человек ступает вперёд. Я чувствую испарину на его лбу, мгновенно замерзающую от потока ветра. Мужчина застывает за моей спиной на миг. Оборачивается, оглядывается, пронзает взглядом мою спину и продолжает путь вперёд.
Наконец-то страх отпускает меня, и я спешу следом. Являюсь перед ним и пытаюсь рассмотреть лицо. Его перчатка так плотно прижата к верхней части лица, что не даёт ничего рассмотреть. Нижняя часть лица укрыта платком. Превратившийся в лёд теплый воздух покрыл платок. Человек приближается к ручью…
Я не могу сказать ни слова, безмолвная тень, окрылённая тоскливой надеждой. Свет лампы не греет, и попытки поймать его дыхание лишь убеждают меня в тщетном желании прикоснуться к жизни, хоть каким-то образом. Он останавливается у ручья и рассматривает его какое-то время. Ещё один шаг – и я не смогу пройти за ним. Но мужчина зашагал вдоль и вскоре остановился, увидев более глубокое место. Он не спеша присел на снег (я вслед за ним), поставил лампу рядом. Под его плащом, похоже, на поясе, хранился кинжал. Вынув его, основанием аккуратно разбил тонкий лёд. Блестящее серебряное лезвие заворожило меня, а потом снова скрылось под плащом. Перчатки легли рядом с лампой. Я буквально видел, как холод охватывает их, жадно уничтожая остатки тепла в пальцах. Мужчина опустил руки к воде и отпил немного. Я наклонился к ручью, чтоб увидеть его лицо хотя бы в отражении.

Отскочив в сторону и вскрикнув, он сбил рукой лампу, и та упала в воду, со звоном разбившись о камни. Стекло, укрываемое водой, вперемешку с тихим шипением… Гаснущий свет. В темноте мужчина отползал по снегу, пятясь назад. Его горящие глаза прожигали меня. Меня! Я застыл в таком же исступлении. Его лицо, не скрываемое руками и волосами, освещённое лунным светом, отражало моё. Его лицо было таким же, как моё. Его лицо – было моим лицом. Исказившая его гримаса страха постепенно смягчилась, но он всё еще не знал, как реагировать на увиденное. Я попытался поднять ладонь, но он вскочил на ноги и вынул кинжал. И я снова замер. Блеск серебра в лунном свете заворожил меня, приковал всё внимание. Но я чувствовал, как он приходит в себя и успокаивает свой разум. О, каких богов мне молить, чтоб ты убрал кинжал и позволил мне ещё раз взглянуть тебе в душу? Знаешь ли ты меня? Скажи – да. Сто тысяч да… Ответишь – нет.

-Кто ты? – подняв кинжал на вытянутую руку вперед, человек держал его остриё перед моим лицом. Не в силах оторваться, я видел его очертания лишь на фоне лунной дорожки, устилающей лезвие. Исписанное какими-то символами, рассекающее ветер — его неслышный свист уходил в лесную тьму.
Как бы я хотел ответить тебе, странник. Но мой рот зашит запретом, залит свинцом, запечатан богом. Если бы я мог пустить слезу, ты понял бы, что я не угроза.
Кинжал стал потихоньку опускаться вниз.
-Только попробуй мне навредить, — словно прочитав мои мысли, произнес мужчина. Его бархатный голос заставил меня дрожать. Казалось, я знаю этот голос, я помню, что-то… Но нет.
Как только он спрятал лезвие, я снова вонзил свой взгляд в его глаза. Да, это лицо… Я знаю его. Но как это могу быть я? Время застыло — казалось, и ветер утих. Я смотрел на него, пытаясь найти малейшее несходство — и не мог. Я помню себя в отражении зеркал, в отражении водной глади. Я знаю, что я был таким же. Или… мне просто кажется? Может быть, я забыл, какое моё лицо на самом деле…
Стараясь не двигаться, чтоб не спугнуть, я лишь опустил руку, наблюдая за ним. Всё размеренней и глубже дыша, он окинул меня быстрым взглядом и отвернулся. Поднял с земли свои перчатки и медленно надел их. Разминая пальцы и растирая ладони, он снова взглянул на меня.
-Чего ты хочешь? – но ответа не последовало. Его голос звучал грубее. – Покажи себя. Кто ты есть? Отвечай!
Я не мог ответить. Но похоже, что он обращался не совсем ко мне. Его громкие слова всколыхивали тишину и изменяли что-то в нём самом. Я заметил, как вмиг его глаза побелели. На меня смотрел мёртвый стеклянный взгляд. Весь образ мужчины стал более четким, таким явным, словно оказался в моём мире. Руки его продолжали двигаться в непонятном ритме. Пальцы в перчатках скользили по воздуху, как змеи на голове Горгоны. На миг мне показалось, что его капюшон украшают густые оленьи рога. Внезапно он хлопнул в ладоши и всё исчезло.


«Она подсылает видения. Отмыв чужие грехи, смогу ли я отмыть свои? Бесконечное преследование Смерти. Блажен грядущий покой…
Пожалуй, мы с ним похожи.
Этот призрак, должно быть, привязан к месту. Бедняга настолько стар, что потерял лицо. На время я от него избавился. Но он ещё появится. Уже не оставит меня…»

Мужчина ещё какое-то время шёл вдоль ручья в темноте. Разбитая лампа осталась позади, осколки стекла уже неразличимы от льда, вскоре тьма поглотит и остальное. Ветер утих, тучи разошлись и в небе сияла полная луна. Сквозь ночной туман, застилающий всё мрачной белизной, стала виднеться полуразрушенная стена. Мужчина ускорил шаг. Перед ним вырисовались руины древнего храма. Он ловко перепрыгнул ручей и зашагал ближе к стенам. На другом берегу ручья в молочном тумане медленно возвращался образ призрака, не способного перешагнуть воду.

Могильный холод бросал в дрожь. Тягучая темнота заполняла коридоры, лишённые лунного света. Мужчина прошел в наос. Остановившись у подножия с пустым постаментом, снял сумку с плеч и присел на колени. Он вынул оттуда свечи, рядом выложил кинжал. Немного покопавшись, откинул в сторону рюкзак. В его руке остался увесистый острый крест из белого металла. Стены впервые за бесконечно долгое время отражали звуки человеческой ходьбы и тихий мужской шёпот. Свечи зажглись по одной, их неуверенное пламя через несколько секунд стало крепким, но по-прежнему тусклым.

-Im ‘Itaque cum spes taedet animam viventem, – поцеловав крест, сидя на коленях в центре таинственной фигуры из свечей, мужчина закрыл глаза и говорил всё свободнее.
-Exspecto enim misericordiae caelorum, — его сердце билось всё тише и медленнее, он ощущал на своей спине взгляд, молящий и презирающий одновременно. Но его мысли уже не могли прервать другие слова.
-Sicut reprobi a rege, ego coronavi dolore, — звуки прогудели эхом, стены храма дрогнули. Казалось, луна засветила ярче. Левая ладонь покраснела, несмотря на могильный холод. По сжатом в ладони распятью потекли струйки крови. Правая рука подняла рукоять кинжала.
-Noli respicere, ex significatione vita nescio, — легко рассекая воздух, лезвие поднялось к груди и упёрлось в плащ. Остриё отражало утихающий стук сердца, отвечая ему жаждущим металлическим гудением.
-Noli quaerere, et non vos una, — не запнувшись и не прерываясь ни на секунду, он вонзил кинжал себе в грудь. Мышцы сдали. Опираясь кулаком, сжимающим распятье, о плиту, постепенно наклоняясь, он продолжал. Вдалеке послышался одинокий волчий вой.
-Filius prodigus pacem inuenit… – медленно его тело легло на левый бок, глаза уже застилала пелена. Видя потухающие свечи, мужчина из последних сил промолвил последние строки, утопая в мягких объятиях смерти.
-Vita est somnium, — едва слышным хрипом раздались сквозь зубы последние звуки. Тьма, как десятки змей, мгновенно окутала его тело. Свечи тухли одна за одной. Ветер взвыл, унося шёпот в чистое небо…


Я следил за его удаляющимися шагами, моля о возвращении. Жаждущий его внимания, я проклинал ручей, силу, сдерживающую меня и не дающую рвануть вслед за ним. Упёршись в невидимую стену, я напрягал все силы, пытаясь прорваться. Но тщетно. Я заметил, как расступались тучи. Неподалёку на землю легли лунные лучи.
Туман перед нами сник, позволив мне наблюдать. Мужчина готовился к чему-то, раскладывая вещи. Я следил за его спиной. Он сбросил капюшон, перчатки, через некоторое время отбросил в сторону сумку. По движениям его рук и едва слышному звону, я понял, что он сложил перед собой кинжал.

Семь свечей… Семь теней на стенах заплясали, как извивающиеся демоны. Их насмешку я слышал даже по эту сторону ручья. В тусклом освещении храма мне всё виднелся знак на стене. Казалось, я знаю этот символ. Но вспомнить не могу. Меня тянет магнитом в холодное пламя свечей, но пронизывающий холод ручья сильнее. Святые границы невозможно нарушить. Тень молитвы на губах мужчины…
-Я так устал жить надеждой, — его слова вонзились в мою голову, как только губы соприкоснулись с серебряным крестом в его ладони. Я был уверен, что крест и кинжал серебряные, я был уверен в знаке на стене… В соответствии с ним были расставлены семь свечей. Но не понимал, почему я чувствую то, что чувствует он. Почему мои губы безмолвно шевелятся…
-Ждать милости небес, — но что-то внутри меня загоралось, где-то в бездонных глубинах, остатках моего разума я уловил теплоту надежды, которую пыталась сожрать ненависть. Я ощутил своей спиной леденящий свет луны и припал к земле.
-Как падший царь, я коронован болью, — небо открылось мне, и я стал вспоминать, как задрожали своды храма, как в блеске молний по стенам храма расползлись трещины. Как на меня, безмолвно произносившего молитву на том самом месте, где сейчас мужчина, вмиг обрушился храм. Как, отдавая дыхание вечности, я двигал губами, а мои глаза белели, глядя на открывшую своё лицо Луну. Я стал вспоминать боль, пронзавшую всё мое тело. Сдавливающий грудь камень, вонзившийся в тело нательный крест…
-Не смотри – смысла жизни я не знаю, — отвечала мне Луна. А я всё медленнее моргал. Мои губы замирали, пытаясь бороться и не прерывать молитву. Сейчас я прижат её лучом, как и тогда. Сейчас я смотрю на неё, помня своё лицо.
-Не проси – не возьму тебя с собой, — её бесстрастное отречение отразилось на моём лице гримасой отвращения и страха. Вот он – лик смерти. Снимающие с меня маску лица костлявые пальцы. Её морозящее смрадное дыхание становится моим. Одинокий волчий вой оповещает лес о разрушении святого места и ничего не говорит обо мне, ничтожном сгустке греха, молящем и искривлённом. Я слишком долго ждал, как время тянет жизнь по капле.
-Блудный сын обрёл покой… — как только в голове прозвучали строки, боль ушла. Я застыл. Мою грудь не сковывала тяжесть греха, на неё не давили призрачные обрушившиеся своды храма. Она была чиста. Я весь был абсолютно чист. На месте пепла, где было моё сердце, оказалась лишь прозрачная пустота. Невесомый, я оторвался от земли незаметным дуновением ветра. Медленно возносясь, я слышал отголоски мыслей: «жизнь есть сон…». Раз за разом они повторялись, а я всё выше поднимался в воздухе. Ветви не прикасались ко мне. Ветер не прознал меня, свет Луны не влиял на меня. Исход. Покой от холодного ветра и разрывающих на куски сомнений. Исчезающее тепло окружающих меня… свечей. Жизнь есть сон. В этом сне больше нет места для меня. Парализующий мёртвый свет — и я медленно таю. На другом берегу… встречу рассвет. А на этом при полной Луне – отпет.

Моя душа поднялась над ветвями старых клёнов, открывшись чистому небу. На миг замерла. Но как только я сделал вдох – рванулась.
Я стал свободным, птицей рея на семи ветрах. Белой птицей. За весной.

© Черненко Александр
13.11.2019

Поделиться:


1+

Vita est somnium: Один комментарий

Добавить комментарий